Как смех появился на земле

В стародавние времена, когда звери ещё понимали человеческий язык, а люди — звериный, жила в одной деревне девушка по имени Илемпи. Была она сиротой, росла у мачехи, которая с утра до ночи заставляла её работать. Но Илемпи не роптала — делала всё, что велят, и даже больше.

А работа у неё была разная: и воду из речки носить, и коров доить, и в лес за хворостом ходить. Особенно часто посылала её мачеха в лес — то за грибами, то за дровами, то лыко драть для лаптей. А надо сказать, что в те времена люди, хоть и умели плести лапти, но делали их грубо, на скорую руку. Лыко драли кое-как, лапти получались тяжёлыми, неудобными. Никто тогда и не думал, что можно сплести лапти красиво и ловко, чтобы нога в них как в люльке лежала.

Вот однажды ранней весной, когда снег уже сошёл, но лес стоял ещё голый и прозрачный, послала мачеха Илемпи в чащу за лыком. Взяла девушка острый нож, лукошко и отправилась в путь.

Шла она, шла и забрела далеко, в самую глухомань, где редко ступала человеческая нога. Видит — растёт старая липа, высокая, раскидистая, самая что ни на есть подходящая для лыка. Только хотела Илемпи подойти к ней, как слышит — в овраге кто-то пыхтит, кряхтит, ворчит.

Подкралась девушка тихонько, выглянула из-за куста и чуть не рассмеялась вслух, да вовремя ладошкой рот зажала.

Сидел в овраге огромный медведь, а перед ним лежала целая куча лыка. И пытался косолапый сплести себе лапти! Да только лапти у него получались такие, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Один лапоть вышел размером с доброе корыто, другой — с малюсенькую чашку. Правую лапу медведь пытался всунуть в левый лапоть, левую — в правый, путался, сердился, ревел от досады.

— Вот ведь беда-то какая! — ворчал медведь. — Люди ходят в лаптях, и ногам их мягко. А я излапотничался весь — ничего путного не выходит! То лыко не туда гнётся, то плетенье рассыпается. Ох, тяжела жизнь медвежья без умелых лап!

Тут Илемпи не выдержала и фыркнула. Потом засмеялась тихонько, потом громче, а потом уж и вовсе залилась весёлым смехом, да так звонко, что птицы в ближних кустах вспорхнули, а заяц, дремавший под ёлкой, уши прижал и задал стрекача.

Медведь от неожиданности подпрыгнул, задел головой сухую ветку, та с треском обломилась и упала ему прямо на нос. Он сел, потёр ушибленное место и уставился на девушку — сначала сердито, а потом и сам как заулыбается.

— Ты чего, девушка, смеёшься? — спросил он. — Над моим несчастьем потешаешься?

— Ой, прости меня, батюшка-медведь, — сквозь смех отвечала Илемпи. — Не со зла я, а с радости. Такой ты смешной, такой лапотный... Никогда в жизни я так не смеялась!

— Лапотный, говоришь, — вздохнул медведь. — А ты сама-то умеешь лапти плести? Или только смеяться мастерица?

— Умею, — ответила Илемпи. — Меня мачеха с малых лет к любой работе приставила. И лыко драть, и лапти плести — всё могу.

— Ну, коли так, покажи своё уменье, — попросил медведь. — А я погляжу.

Села Илемпи на пенёк, выбрала лыко покрепче, помягче и принялась за дело. А медведь уселся рядом, подпёр голову лапой и смотрит во все глаза. И видит он — ловко у девушки работа спорится. Не то что у него — лыко к лычку подбирает, плетение ровное выводит, на носок загибает, на пятке укрепляет. В руках у неё лыко поёт, плетётся само собой.

Через час готовы были лапти — ладные, красивые, один к одному.

— На-ка, примерь, — сказала Илемпи, подавая медведю обнову.

Надел медведь лапти — и ахнул. Ногам мягко, тепло, нигде не жмёт, не трёт. Встал он, прошёлся по оврагу — лапти не сваливаются, идут как влитые.

— Вот это лапти! — заревел медведь от радости. — Век таких не нашивал! Ну, девушка, спасибо тебе! Чем же мне тебя отблагодарить?

— Да что ты, батюшка-медведь, — застеснялась Илемпи. — Не надо мне никакой благодарности. Я и так рада, что тебе угодила.

— Нет, — сказал медведь, — так не пойдёт. Ты меня от досады избавила, а досада-то пуще голода мучит. И ещё одно ты сделала — ты меня рассмешила. А ведь я, медведь, отродясь не смеялся. Всё ходил по лесу сердитый, ворчал на всех. А теперь вот — улыбаюсь, и на душе легко. Как ты это сделала?

— Сама не знаю, — пожала плечами Илемпи. — Просто смешно мне стало, я и засмеялась.

— А ну-ка, научи меня смеяться, — попросил медведь. — Хочу и другим зверям радость приносить.

Задумалась Илемпи. Потом сорвала былинку, пощекотала медведя под мышкой. Тот дёрнулся, фыркнул, но не засмеялся. Тогда она показала ему, как сорока на одной ноге скачет, как заяц от лисы улепётывает. Медведь смотрел, смотрел и вдруг как захохочет!

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! — покатился он по оврагу, лапы кверху задрал. — Ой, не могу! Ой, умора! И как это я раньше без смеха жил?

Нахохотавшись вдоволь, поднялся медведь, поклонился Илемпи в пояс и сказал:

— Будь же ты, девушка, первой на земле, кто смех людям подарил. Отныне и вовеки веков пусть люди смеются, когда им радостно, когда смешно, когда хотят друг другу добра пожелать. А я пойду по лесу, всех зверей смеху научу. Пусть и в лесу веселее станет!

С этими словами медведь надел новые лапти и ушёл, напевая какую-то медвежью песенку. А Илемпи набрала полное лукошко лыка и вернулась домой.

И с тех пор повелось: когда человеку смешно, он смеётся. А всё потому, что первая на земле засмеялась чувашская девушка Илемпи, увидев, как медведь в лапти обувается.

Говорят, тот медведь и теперь живёт в дремучем лесу. Лапти его до сих пор целы — Илемпи сплела их на совесть. А если встретит он в лесу человека, никогда не тронет, а выйдет на дорогу, поклонится и улыбнётся. Потому что помнит: первый смех на земле от доброго сердца и от доброй встречи родился.