Отчего люди бывают ленивыми

В стародавние времена, когда хлеб в печах был румяным, а пиво в бочках — хмельным, жил в одной деревне мужик по имени Васька. И была у него такая беда, что ни в сказке сказать, ни пером описать: не держалось в его руках дело.

Выйдет он в поле с сохой — соха ворочается тяжело, лошадь еле ноги переставляет, и борозда выходит кривая да мелкая. Примется за топор — топор так и норовит по пальцу ударить, щепа летит не туда, и работа не спорится. А жена его, Ману́к, тем временем и за скотиной приглядит, и обед в печь поставит, и холст выткет — одна за всех управляется.

— Что ты, Васька, словно мухой укушенный ходишь? — корила его жена. — Силы в тебе много, а толку мало. Взгляни на людей: у всех работа кипит, а у нас всё из рук валится.

— Да я, Манук, и сам не пойму, — вздыхал Васька. — Такая тоска находит, такая лень — хоть ложись да помирай. Ноги не несут, руки не поднимаются.

Вот как-то под осень, когда в деревне варили сурăх ури — праздник первой овцы, — собрались мужики у Васьки во дворе. Пиво пили, кашу ели, песни играли. А Васька сидел в стороне, на лавке, и даже головы не мог поднять — так его разморило. Жена налила ему ковш пива, поднесла, а он рукой махнул, отвернулся.

— И пиво мне не в радость, — прошептал он. И тут вдруг за спиной у него кто-то хмыкнул.

Оглянулся Васька — а за ним, в тени старого амбара, сидит существо в длинном, вытертом зипуне, лицо серое, глаза тусклые, и смотрит прямо на него.

— Ты кто таков? — спросил Васька, а сам чувствует, что силы совсем оставили его, слова еле цедит.

— Кто я? — усмехнулось существо. — Я — Ну́жда твоя. Давно мы с тобой идём рядом, а ты меня и не признал. Без меня ты бы и дня не прожил.

— Как это — без тебя? — удивился Васька. — Ты что же, силу мою тянешь?

— Силу? — Нужда покачала головой. — Нет, милый, силу я не тяну. Я просто в тебя вхожу. И когда я внутри — ты не человек, а трава вялая. Руки — плети, голова — чугунок пустой. Это я тебя по утрам в постели держу, это я тебе шепчу: «Полежи ещё, не вставай, дело подождёт». Это я тебе в уши лью: «Не выйдет у тебя, не берись, лучше отдохни».

Васька слушал, и чем больше слушал, тем больше понимал: всё правда. Словно очнулся он от долгого сна.

— Так это ты... — прошептал он. — А ну, выходи вон!

Собрал он последние силы, вскочил с лавки, схватил Нужду за шиворот и потащил в сени. Жена испугалась, бежит за ним.

— Манук, — кричит Васька, — отпирай сундук! Схороним эту гостью подальше.

Заперли они Нужду в тяжёлый дубовый сундук, что стоял в сенях, крышкой прихлопнули и замком заперли.

И в тот же миг Васька распрямился. Глаза у него заблестели, румянец на щёки вернулся. Ночью он не стал валяться на печи, а вышел во двор, запряг лошадь, заложил телегу и повёз сундук с Нуждой в лес.

Долго ли, коротко ли, добрался до глухой чащи, где старые дубы шумят. Вырыл под самым большим дубом глубокую яму, скатил туда сундук, забросал землёй, притоптал и сверху листьев сухих накидал — чтобы и следа не осталось.

Вернулся домой и — зажил!

Соха в его руках заиграла, топор засвистел, работа закипела. За один год поставил новый амбар, завёл вторую лошадь, корову купил. Жена Манук нарадоваться не могла. Соседи диву давались: что с Васькой случилось? Откуда сила взялась?

А в соседней деревне жил богатый мужик, Юхван. Был он завистлив и жаден. Услышал он про Васькино богатство и пришёл к нему с поклоном:

— Скажи, Васька, как ты так быстро поправился? Или клад нашёл, или тайну какую узнал?

Васька был человек простой, добрый. За угощением, за ковшом пенистого пива, развязал язык и рассказал всё как есть: и про Нужду, и про сундук, и про то, как он её под дубом закопал.

Юхван слушал, и глаза его разгорались. «Вот оно, счастье-то! — думал он. — Если Нужда одного человека так поднять может, так я-то, богатый, с ней вовсе горы сворочу!»

Не успел Васька договорить, а Юхван уже на дворе: лошадь запрягает, лопату берёт и — в лес.

Долго искал он то место. Кричал по лесу:

— Нужда! Нужда Васькина! Ау! Где ты?

И вдруг из-под земли, из-под корней старого дуба, донёсся тонкий, жалобный голосок:

— Здесь я... Здесь...

Юхван обрадовался, раскопал яму, вытащил сундук, сломал замок, откинул крышку. А оттуда на него пахнуло холодом и сыростью, и вышло тощее серое существо в зипуне, поёжилось, поклонилось низко:

— Спасибо тебе, добрый человек! Век не забуду. А к Ваське я больше не пойду — он меня невзлюбил, взаперти держал. Теперь я при тебе останусь. Ты меня спас, ты мне и хозяин.

Сказало — и пропало, только ветерок по лесу прошёл.

В ту же ночь у Юхвана лучшая лошадь пала. А через месяц у него амбар сгорел. А к весне он уже ходил по миру, кусок хлеба просил.

Васька же прожил долгую и счастливую жизнь, и дети его в достатке росли.

И говорят старые люди: с тех пор и повелось. Когда человек рукой махнёт, перестанет стараться, на печи валяться начнёт да на других надеяться — значит, это не просто лень. Это к нему Нужда, избавившаяся от Юхвана, по свету бродит, заглядывает в окна, ищет, в ком поселиться. Найдёт того, кто сам себя жалеет, — и входит в него невидимо.

Сидит Нужда в человеке, глаза ему застилает, руки опускает. И пока сам человек не возьмёт её за шиворот, пока не прогонит прочь — так и будет век свой в лени и бедности маяться.