Отчего у рябины плоды горчат

В стародавние времена, когда боги ещё ходили по земле, а люди понимали язык птиц и зверей, жила в одном присурском селении девушка по имени Пилеш. Прозвали её так за красоту — была она стройна, как молодое деревце, а лицом румяна, словно ягоды рябины в пору осеннюю.

Жила Пилеш с отцом и мачехой. Мачеха невзлюбила падчерицу за красоту да за доброе сердце. День-деньской заставляла работать: воду носить, хворост собирать, пряжу прясть. А родную дочь свою, ленивую да неуклюжую, в холе растила, сластями кормила, в лучшие наряды одевала.

Только и отрады было у Пилеш, что вечерняя заря. Выйдет она за околицу, сядет на пригорок и глядит, как солнце за леса закатывается. А навстречу солнцу ветер-ветерок лёгкой поступью бежит — травы клонит, листьями шелестит, с девушкой ласково играет.

Полюбила Пилеш ветра вольного, и он к ней сердцем прикипел. Стал он каждым вечером прилетать, сказывать ей сказки дивные, песни напевать — то шумом леса, то плеском речным, то свистом соловьиным.

Узнала про то мачеха, разгневалась пуще прежнего.

— Не бывать тому, — говорит, — чтобы моя падчерица за ветром замуж пошла. Он — что? Ни двора, ни кола, только свистит да воет. А у меня для дочери жених припасён — мельник богатый из соседней деревни.

И решила мачеха извести Пилеш.

— Ступай, — говорит, — в дремучий лес за хворостом. Да смотри без трёх вязанок не возвращайся.

А в том лесу, ведомо было, Киреметь живёт — дух лесной, и всякого, кто в полночь там оставался, беда подстерегала.

Плакала Пилеш, просилась не посылать, да где там! Взяла котомку, топорик и побрела в лесную чащу. А ветер-батюшка следом за ней — листья под ноги стелет, ветви от лица отводит.

Стемнело. Сидит Пилеш под старой рябиной, вязанки вяжет, с ветром прощается:

— Улетай, милый, спасайся. Чует моё сердце — не жилица я на белом свете.

А ветер ей в ответ:

— Не оставлю тебя, Пилеш. Что бы ни случилось — буду с тобой до конца.

Тут лес зашумел, загудел — вышел из чащи Киреметь, старый дух, седой да лохматый, глаза как угли горят.

— Кто посмел, — кричит, — в моём лесу в неурочный час остаться? Быть тебе, девица, моей рабой до скончания века!

Бросился ветер на Киреметя, закружил, завертел, листьями да пылью глаза залепляет. Бьются они — земля дрожит, деревья стонут. Да разве ветру с лесным духом совладать? Киреметь как дохнёт — ветер в сторону отлетел, как свистнет — ветер наземь пал.

— Уходи прочь! — кричит Киреметь. — Эта девица моей будет.

Ударился ветер оземь, обернулся ясным соколом, взмыл в поднебесье и пропал. А Пилеш Киреметь к себе в услужение взял — воду носить, печь топить, лес стеречь.

Год проходит — тоскует ветер. Два проходит — кручинится. Встрепенулся он, полетел к старой колдунье, что в землянке у Чёрной реки живёт.

— Помоги, бабушка, силу мою воротить. Хочу с Киреметем биться, невесту свою выручать.

А колдунья ему:

— Не ровня ты лесному духу, ветер. Он — сила земная, корнями вросшая. Ты — сила небесная, вольная. Чтобы его одолеть, надо тебе такой стать, чтобы и землю, и небо заодно соединить.

— Как же мне быть?

— Ступай на высокую гору, где солнце с луной встречается. Там растёт древо мировое — корнями в землю уходит, вершиной облака подпирает. Сорви с него три листа, три цветка, три плода. Сплети венок — и будет тебе сила великая.

Поклонился ветер колдунье и полетел к горе высокой. Долго летел, через семь небес перевалил, семь морей пересёк. Наконец долетел. Стоит древо — одна половина в цвету, другая плодами усыпана, третья листву роняет. Сорвал ветер три листа, три цветка, три плода, свил венок и надел на себя.

И почувствовал он в себе силу неодолимую: и земную тяжесть, и небесную лёгкость.

Полетел назад, в дремучий лес, где Пилеш томилась. Киреметь его встречает — сам ростом с гору, голосом — как гром.

— А, явился! — кричит. — Ну, давай силу мерить!

Взвился ветер до небес, ударил в Киреметя — раз, другой, третий. Дрогнул лесной дух, в землю по колено ушёл. Ещё удар — по пояс ушёл. В третий раз ударил — Киреметь в землю ушёл по самую шею.

— Не губи! — взмолился. — Отпусти, всё, что хочешь, отдам.

— Отдай Пилеш, — говорит ветер.

Задумался Киреметь. Отпустить жалко — хорошая работница была. А не отпустишь — погибель придёт. И говорит:

— Ладно, забирай свою девицу. Только знай: она уже не та, что прежде была. Я её напитал силой земной, в корни обратил, в ветви. Станет она деревом рябиновым на том месте, где ты меня победил. И будут на ней ягоды расти — красивые, да горькие, как её слёзы по вольной жизни.

Ударил ветер в последний раз — рассыпался Киреметь прахом по лесу. А на том месте, где стояла Пилеш, выросло стройное деревце — рябина. Стоит, ветвями машет, будто руки к небу тянет.

Обнял ветер рябину, прильнул к ней — а она холодная, неживая.

— Прощай, моя Пилеш, — прошептал ветер. — Век тебя помнить буду.

И с тех пор каждую осень наливаются на рябине ягоды — алые, как девичья краса, а вкус у них горький-прегорький. Это Пилеш по ветру-жениху плачет, горючие слёзы свои в плоды проливает.

А чуваши старые говорят: если рябины много уродилось — к суровой зиме. И ещё говорят: ветер, когда рябину качает, не шумит, не воет, а тихонько стонет, словно милую по имени кличет: «Пи-леш, Пи-леш...»

Потому и ценится рябина в народе — и от хвори целебна, и от злого глаза оберегает. В каждом дворе чувашском рябину сажали, верили: не пристанет к дому зло, где рябиновый лист шелестит.

Да и поныне в чувашских деревнях, когда ветер рябину клонит, говорят старики: «Слышите? Это Пилеш со своим суженым разговаривает. Потому и горьки у неё ягоды — от сладких-то речей слёзы горьки бывают».