Почему у кукушки нет своего гнезда
Сказывают старые люди, что было это ещё в те времена, когда чуваши жили в лесах дремучих, на берегах светлых рек, и знали язык зверей и птиц. Жила тогда в одной деревне, что ютилась на склоне оврага у ключа, молодая женщина по имени Илемпи. Была она хороша собой: лицом румяна, как земляника, коса длинная, золотистая, до пят доставала. А душой — что тростник на ветру: куда ветер подует, туда и она.
Выдали её замуж за хорошего человека, за трудолюбивого охотника и пахаря по имени Тимĕр. Построил Тимĕр для молодой жены новую избу — ладную, тёплую, с резными наличниками, на высоком подклете, чтобы хлеб и добро хранить. По чувашскому обычаю, когда ставили матицу, клали под неё шерсти клок — для тепла, да монетку — для богатства. Всем был хорош дом. В конюшне конь стоял, корова мычала, овцы блеяли, птица кудахтала. Всё было у Илемпи.
Но не ценила она своего счастья. Посмотрит на свою избу — завидует той, у кого ставни ярче разрисованы. Посмотрит на свою одежду, вышитую руками матери, — а ей уже хочется наряднее сарафан, что у поповой дочки видела. Тимĕр с охоты вернётся, принесёт дичь — Илемпи нос воротит. «Не то, — говорит, — не зайчатины мне хочется, а баранины жареной, да чтоб с пылу с жару!» Сварит кашу полбенную, а она маслом не нальёт, привередничает: «Не жирно, не сладко!»
Терпел Тимĕр, терпел, да однажды и говорит:
— Илемпи, милая, погляди вокруг. Хёрт-сурт, дух дома нашего, хранит наш очаг. Огонь в печи мы поим и кормим, чтоб был добрым. Арçури в лесу нам зверя посылает. Всё у нас есть. Отчего же душа твоя не на месте?
А Илемпи ему в ответ:
— Скучно мне! Стены эти опостылели. Лес этот надоел. Хочу на людей посмотреть, себя показать. Отпусти меня на летнюю сторону, на праздник Акатуй, где все девушки в нарядных рубахах ходят и песни поют.
Делать нечего, отпустил её Тимĕр. Нарядилась Илемпи в лучшее платье, надела монисто из старинных серебряных монет, повязала голову белым платком и ушла.
Долго ли, коротко ли она ходила, только домой не вернулась. Встретила на празднике заезжего молодца из дальних краёв, из-за Камы-реки, и позабыла про свой дом, про мужа, про всё на свете. Ушла она с ним за тридевять земель, оставив своё гнездо пустым.
Год проходит, другой начинается. Стыдно стало Илемпи. Молодец тот оказался не работящим, жили они в бедности, в чужой стороне, у чужих людей. И не было у них ни своего дома, ни своего очага. Вспомнила она тогда избу свою тёплую, мужа доброго, и так горько ей стало, так захотелось домой!
Побежала она назад, через леса, через реки, не чуя под собой ног. Бежит и думает: «Вот приду, обниму Тимĕра, истоплю печь, испеку хлеба — и заживём мы по-старому, по-доброму».
Прибежала она на своё место. Глядь — а избы её нет. На том месте, где стоял дом, только крапива да полынь растут, да дикая яблонька одичала. Только груда камней от фундамента осталась, да печная глина заплыла землёй.
Села Илемпи на эти камни и заплакала горькими слезами. Плачет день, плачет два.
Услышали её плач небесные духи — Пÿлĕхçĕ, что судьбу людскую пишет, и Пихамбар, хранитель счастья.
— Кто это так горько рыдает, что даже трава вянет и птицы замолкают? — спросил Пихамбар.
— Это женщина, что сама свою судьбу сломала, — ответил Пÿлĕхçĕ. — Дом свой покинула, гнездо своё разорила. Плачет теперь.
— Если так, — молвил Пихамбар, — пусть же отныне она никогда не вьёт своего гнезда. Пусть ходит по свету вековечной странницей, не зная покоя, и плачет о потерянном доме.
И только он это сказал, как Илемпи на глазах стала меняться. Руки её превратились в серые крылья, сарафан — в пёрышки, лицо вытянулось, и вместо горького плача вырвался из груди жалобный, тоскливый крик:
— Ку-ку! Ку-ку! Где мой дом?
Взлетела она и полетела над лесами и полями. С тех пор и летает кукушка. Нет у неё своего гнезда. Чужие гнёзда находит, чужих птенцов считает, да всё плачет, всё ищет тот дом, который сама же и бросила. А люди, глядя на неё, говорят старую быль: не та птица счастлива, что высоко летает, а та, что своё гнездо бережёт.